Я сижу в саду на постеленном для меня покрывале и играю в куклы. Бабушка вяжет лук и поёт по-мордовски. Лука так много, что кажется — им наполнен весь двор. Он золотится в закатном солнце, шуршит сухими хвостами, пахнет землёй и горечью.
Песня грустная. Я не понимаю ни слова. Мне кажется, бабушка поёт из-за лука — такого жгучего, что от него хочется плакать.
Именно с этого воспоминания началась работа над картиной.
Сажусь за мольберт, стараюсь свободно наносить тёплый оранжевый на лист. Акварель делает своё дело: размывы и разводы вдруг начинают напоминать луковую шелуху... И вдруг понимаю, что лук похож на память: одна оболочка скрывает другую, и чтобы добраться до самой сердцевины, нужно долго снимать слой за слоем.
И да, слёзы. Они точно будут. Как были они в жизни бабушки.
Я перебираю в памяти все события её жизни, о которых рассказывали она и мама. Проводы мужа на войну с маленьким ребёнком на руках. Тяжёлый, изнурительный труд в военные годы. Смерть второго ребёнка. Судимость среднего сына. Потери близких.
Но бывают же и другие слёзы — слёзы радости, молитвенные слёзы. Вспомнила рассказ дяди Бори, маминого старшего брата, о том, как дед вернулся с войны. Он играл на улице с другими мальчишками и увидел мужчину в военной форме. Тот подошёл к ним и спросил:
— Ребята, а вы знаете Борю Афанасьева?
Дядя Боря как закричит:
— Папа!
Когда эта семейная история рассказывалась, бабушка всегда плакала и добавляла: «Я его десять лет ждала».
Постепенно в работе появились два цвета. Оранжевый — тёплый, наполненный закатным светом, словно мои детские воспоминания. Синий пришёл вслед за историями бабушкиной жизни — историями, смысл и значение многих из которых я поняла только сейчас.
Меня всегда поражало, как важно ей было запастись луком на зиму. Теперь я думаю: возможно, за этим стоял не раз пережитый страх голода — память, которую тело хранит дольше слов.
Стала читать о голоде в Поволжье. Нашла летопись её села, записанную со слов старожилов. Поняла, что настоящим чудом было уже то, что бабушка и дед выжили тогда. Ведь им было всего по четыре года.
Бабушка была центром семьи. В её доме собирались дети и внуки, приезжали помогать с огородом и хозяйством.
Для меня детство — это бабушка и её дом в деревне. Это запах полыни, поволжского ветра, холмов и гречишных полей. Детство — это запах деревянного дома на солнце, утренних блинов и курника, холодного молока и пирожков с картошкой.
Детство — это звуки шаркающих шагов бабушки на кухне, пока я утром нежусь в огромных подушках, звук работающей колонки в саду, крики ласточек и стрижей, жужжание пчёл и возгласы бабушки: «Вана коса!» (что по-мордовски означает «Вот ведь!») или: «Дочь Валь, иди домой!»
— Бабуля, а почему ты зовёшь меня «дочь Валь»?
— Потому что так мордва зовёт всех любимых девочек, — отвечает она и прижимает меня к себе.
И мама моя для неё дочь Валь. И незнакомая студентка, которая шла с электрички и зашла спросить, у кого бы пожить, а бабушка пустила её бесплатно, — тоже дочь Валь.
Когда-то бабушка говорила, что несёт свой крест. И постепенно я поняла: крест в этой работе — не только про тяжесть. Он про любовь. Про способность продолжать жить ради других. Про труд, который становится формой заботы. Про присутствие, которое не исчезает.
Постепенно лук в этой работе стал для меня почти живым существом. Его головки похожи на человеческие головы. Зелёные стрелки, которыми бабушка связывала их вместе, — на связи между людьми. На тех, кого она ждала, за кого молилась, ради кого трудилась всю жизнь.
И только теперь я понимаю, сколько любви скрывалось в этой бесконечной повседневной работе, в простом деревенском труде.
В этой картине мне хотелось соединить очень разное: детские воспоминания, семейную историю, молитву, запах лука, мордовскую песню, поля и холмы её родины.
Если «Старая яблоня» в серии стала для меня образом большого родового дерева, почти космической структурой памяти, то «Лук» — её тихим, земным отражением. Не памятью рода вообще, а памятью одной семьи, прожитой руками конкретного человека.
Иногда мне кажется, что именно в таких простых вещах и сохраняется жизнь. Не в громких событиях, а в том, как человек перебирает луковицы в закатном свете, поёт на родном языке и продолжает любить, несмотря ни на что.