В деревне дорогу называли просто — асфальт. Он проходил через всё село и делил его надвое. По эту сторону стоял бабушкин дом, были яблоневый сад, качели во дворе, дома подружек, рынок, деревенская школа и клуб. Да и вообще так называемый «мордовский конец» находился на этой стороне, а значит, здесь жили все родственники. По ту сторону тоже жили люди, но в детстве я почти не верила в их существование. Я никогда туда не ходила.
Асфальт казался огромным и опасным. На нём не было ни переходов, ни освещения, ни ограждений. Машины проносились через село, почти не сбавляя скорости. Взрослые рассказывали, что кто-то опять разбился на мотоцикле, и бабушка всё время следила, чтобы я не подходила к краю крутой дорожной насыпи. Как-то раз мама, мучаясь от боли в венах, сказала:
— Вот увезёте меня за поворот.
Я сразу поняла, о каком повороте она говорит. За ним находилось кладбище. Наверное, с того дня дорога, проходившая мимо бабушкиного дома, стала для меня дорогой, по которой однажды увозят всех.
Но эта же дорога возвращала бабушке детей. Сначала бабушка слышала автобус. Ещё не было видно его большого лобового стекла, не раздавался шипящий звук открывающихся дверей, но по гулу на дороге она уже понимала: это может быть он. И прислушивалась — будет ли тормозить. Её старший сын, дядя Боря, работал водителем на автобусах дальнего следования. Маршрут проходил мимо бабушкиного дома, и он часто останавливался. Прежде чем свернуть к обочине, спрашивал у пассажиров разрешения увидеть маму. Пассажиры ждали. Двери открывались с долгим шипением, и бабушка срывалась с места. Бежала к автобусу обнять сына, дать ему воды, взять у него что-нибудь или самой что-нибудь передать. Времени было мало. Через несколько минут двери снова закрывались, автобус трогался и исчезал за поворотом.
Не знаю, сколько раз она стояла у окна, вслушиваясь в гул проезжающих машин, сколько автобусов проехало мимо, не остановившись. Но каждый раз оставалась надежда услышать тормоза. По этой же дороге привозили к бабушке и меня. В «Икарусах» меня всегда тошнило. Пахло бензином, нагретыми сиденьями, чужой едой. Взрослые советовали съесть солёный огурец, после которого становилось ещё хуже. Я считала повороты, старалась смотреть только вперёд и терпела, потому что знала: в конце дороги будут заветный дом с зелёной крышей и бабушка.
Дорога пугала меня — и к ней же меня тянуло. По ней уезжали. По ней возвращались. За одним поворотом находилось кладбище, из-за другого мог появиться автобус. Она отделяла знакомый мир от того, куда мне запрещали ходить, и в то же время связывала бабушкин дом с огромным пространством за пределами села.
Фигура над дорогой появилась в картине из очень личного переживания. Было время, когда я чувствовала себя падающей в бездну. И именно тогда особенно ясно ощутила, что Бог меня не оставляет. Наверное, поэтому я и сейчас не могу сказать, летит эта фигура или падает, тонет или всплывает. Для меня в ней есть и то и другое.
И здесь появляется Волга. Когда я приезжаю в Самару, мне хочется скорее оказаться на Вертолётке и увидеть её. Огромность Волги каждый раз действует на меня почти физически. Медленное, степенное течение, необъятная вода, которая временами кажется морем. Я смотрю на неё и думаю о том, какие мы маленькие рядом с природой. Перед Богом.
Волга в чём-то похожа для меня на ту деревенскую дорогу. Я могу лежать на берегу, смотреть на её спокойную воду, и она кажется совершенно безопасной — хочется войти в неё, плыть, долго не выходить на берег. Но рядом с этим спокойствием у меня всегда есть знание, что река может быть опасной. В детстве в реке тонула моя мама. Её вытащили из воды и с трудом откачали. Наверное, поэтому и здесь для меня жизнь и смерть находятся совсем рядом. Ей как будто совершенно всё равно, стою я на берегу или нет, и одновременно я чувствую себя с ней нераздельно связанной.
И только сейчас я поняла ещё одну вещь. Я люблю Самару и ту деревню, где выросли мои родители, не только потому, что там Волга, знакомые дороги и места моего детства. Там меня ждали. В деревне — бабушка. А потом, когда я прилетала в Самару, папа всегда сам приезжал встречать меня в аэропорт. Я выходила — и знала, что он там. Сейчас папа уже не может приехать за мной.
В картине дорога снова изгибается внизу. Но фигура теперь находится ни по одну, ни по другую её сторону — она над ней. Я до сих пор не знаю, летит она или падает. Под ней — дорога моего детского страха, поворот, за которым кладбище, место, где бабушка вслушивалась в звук приближающегося автобуса. А дальше — Волга, огромная и равнодушная к нашей маленькой жизни и почему-то неотделимая от неё.
Дорога остаётся дорогой ухода и возвращения. По ней увозят тех, кого мы любим. По ней к нам приезжают те, кого мы ждём. И, может быть, вся жизнь — это дорога между теми, кого ждём мы, и теми, кто ждёт нас.