— Всё она понимает. Опять играла на летней кухне! Дочь Валь, ну сколько раз тебя просить не ходить туда? Там же грязь несусветная...
— Ну бабуля... Почему? Почему мы не наведём там порядок? Давайте опять будем там готовить! Это же летняя кухня!
— Правда, мам, — вступает мама. — Помнишь, когда папа был жив, мы всё лето там готовили?
— Нет. И не начинай.
Они снова переходят на мордовский. Голоса становятся громче. Бабушка всплёскивает руками — она всегда так делала, когда сердилась. Я тихонько выскальзываю из комнаты.
Пока взрослые спорят, меня ждёт моя летняя кухня. Там сквозь маленькие окна льётся солнечный свет. Под потолком висят душистые травы. На полках стоят банки и старые аптечные пузырьки. Я осторожно отщипываю сухие листья, смешиваю их в старой закопчённой кастрюле и варю воображаемое волшебное зелье.
Мне кажется, что здесь живёт добрая лесная фея. Здесь совсем не страшно. Я никак не могу понять, почему взрослые не любят это место.
Только спустя много лет я поняла, что некоторые комнаты пустеют не случайно. Что в каждом доме есть комнаты, куда перестают заходить. И причины этого не всегда можно назвать вслух.
Когда я стала старше, я узнала историю, о которой в семье не говорили. Однажды зимой дед, сильно выпив, стал угрожать бабушке побоями. Она схватила грудного ребёнка, кое-как завернула его в шаль и побежала к своей матери. Был сильный мороз. Ребёнок заболел и через несколько дней умер.
Я не знаю, связывала ли сама бабушка эту потерю с летней кухней. Наверное, этого я уже никогда не узнаю. Но кухню когда-то пристроил к дому дед, при нём летом там собиралась вся семья, а после его смерти бабушка больше не захотела туда возвращаться. Для меня это место было наполнено солнечным светом и волшебством. Для неё, возможно, тот же свет падал совсем на другое прошлое.
Птичка появилась в работе не случайно. Бабушка часто пела мне перед сном песенку «Ой, попалась птичка, стой…». В ней птица ещё живая — она движется, просится на волю, хочет лететь. И в моей памяти, в моём понимании случившегося, между звучанием бабушкиной песни и её нежеланием возвращаться в любимое место деда родился этот образ замёрзшей птицы. В нём соединились уязвимость ребёнка, холод, остановившееся движение. И за всем этим — моё детское желание играть именно в этой комнате и варить там зелье вечной молодости.
Лицо на картине размыто. И дело для меня не только в том, что со временем лица стираются в памяти. Так же неполно дошла до меня и сама семейная история: отдельными фразами, запретами, жестами, внезапным переходом на другой язык, тем, что было сказано много лет спустя, и тем, о чём теперь остаётся только догадываться.
И теперь, когда я думаю о той летней кухне, она остаётся той же, но изменился мой взгляд. Пространство, которое было для меня домиком доброй лесной феи, одновременно оказалось местом, куда взрослые не хотели возвращаться.
То, что невозможно было произнести или пережить до конца в одном поколении, оказалось передано следующему — не словами, а фрагментами. И теперь уже я пытаюсь их собрать, увидеть связи между ними, понять, что именно мне досталось вместе с этой памятью.
Наверное, поэтому в этой работе рядом оказались свет из маленького окна, почти исчезнувшее лицо, слова детской песенки и маленькая замёрзшая птица.
Свет не оказывается противоположностью боли. Он просто делает видимым то, что долгие годы оставалось в тени.
Эта работа доступна в виде коллекционного принта
Оригинал остаётся частью выставочной серии «Там, где живёт свет» и пока не продаётся.
Авторский принт выпускается ограниченным тиражом, подписывается и нумеруется художником.