Настоящую. Заводскую. Не такую, какая у нее была — сшитую руками тетушки-рукодельницы, тёплую, живую, но чуждую мечте.
Мама пообещала привезти её из города.
И день растянулся — как бывает в детстве, когда ожидание становится почти телесным: не усидеть, не отвлечься, не прожить его до конца.
Вечером мама вернулась. Поставила бидон на стул. Заговорила — спокойно, как будто ничего особенного не произошло.
Куклы не было. "Ой, ну не достала".
Сначала — пауза. Потом — еле сдерживаемые обида и разочарование. И только потом — смех: «Да вон там, в бидоне посмотри».
В этой истории моей мамы — не только характер моей бабушки-шутницы. В ней — время, в котором многое доставалось с трудом. Игрушки ждали. Их привозили, доставали, обещали. Вместо конфет — печёные тыква или свёкла. Одежду донашивали за старшими. Я не знаю, какой была та тряпичная кукла. Она не сохранилась. Как не сохранились многие вещи, которые были рядом с бабушкой. Остаются только рассказы. И, может быть, именно поэтому я пытаюсь их удержать — в изображении.
Пространство этой работы складывается не как комната, а как память. Она распадается на осколки, смещается, соединяется неожиданными переходами — как коридоры, в которых не совпадают масштабы, где одновременно существуют несколько времён:
мама — ребёнок,
я — ребёнок.
Кухня, плита, прялка, зеркало с фотографиями, икона, рушник. Это не просто предметы — это точки входа. Предметы, связанные с бабушкой.
Рушники несут орнамент мордвы-эрзя — ромбы, зигзаги, роговидные формы, восьмиконечные звёзды. Эти знаки не объясняют — они присутствуют как память тела, как принадлежность.
Нити прялки и ткань рушника проходят сквозь пространство, соединяя его. Как если бы у памяти были свои сосуды. И тогда возвращаются запахи: молока, блинов, курника. Звуки: шаркающие бабушкины шаги на кухне, мордовская речь, песни.